Любовь - кибитка кочевая [= Шальная песня ветра ] - Анастасия Дробина

– В трактир пустят, не беспокойся.

– Спасибо, морэ… – совсем растерявшись, прошептала девчонка.

– Яким, она с нами едет! – скомандовал очнувшийся от столбняка Кузьма. Данка осторожно спустила ноги с «бабы» и вскоре, неловко балансируя, стояла на плоту.

– Держись за меня, – предложил Кузьма, но голос отчего-то сорвался на шепот, и Данка даже не услышала его слов. Зато услышал Митро и пристально посмотрел на Кузьму. Тот, нахмурившись, отвернулся.

Митро выбрал небольшой трактир на Ордынке. Внутри было тепло и чисто, стояли дубовые столы без скатертей, под потолком висели клетки со щеглами, солнечные лучи плясали на меди самоваров. Пахло по-летнему – мятой и донником, с кухни доносился аромат грибных пирогов. За стойкой буфета сидел и изучал «Русский инвалид» благообразный старичок в очках. Бесшумно носились половые.

Цыгане заняли дальний столик у окошка, выходящего в переулок. Митро спросил чаю и бубликов для себя и Кузьмы, а для Данки принесли огромную миску дымящихся щей.

Жадно хлебая щи и откусывая от огромной, посыпанной крупной солью краюхи, Данка рассказывала. Сама она из смоленских цыган, родители жили в таборе, отец торговал лошадьми, мать гадала. Данке лишь недавно исполнилось пятнадцать лет. Она вышла замуж этой весной, а через неделю после свадьбы схоронила мужа. Кочевала с мужниной родней, но в Костроме отстала от табора и вот уже пятый месяц ищет его, расспрашивая всех встречных цыган. По слухам, табор видели в Москве, но, прибыв в Первопрестольную, Данка так и не нашла своих.

– Все заставы обегала. Цыган полно, а наших нет! С ног сбилась, а время-то идет… – Данка старательно вычищала коркой хлеба дно миски. – Может, они в Смоленске давно, так мне туда надо. Хоть бы к зиме догнать, а то по ночам совсем холодно становится…

– Такая молодая – и вдова… – покачал головой Митро. – Что же снова замуж не идешь?

– Да когда же тут, морэ?! – возмутилась, не вынимая краюхи изо рта, Данка. – Целыми днями ношусь, как медведь с колодой. Четыре месяца одна! Чего только не перевидала, дэвлалэ! В Москве целую неделю уже…

– А ночуешь где? У цыган?

– Не… У гаджи одной в Таганке. Мадам Аделиной звать. Добрая, хоть и дура.

– Мадам Аделина? – Митро нахмурился. – Ты откуда ее знаешь?

– Ничего я ее не знаю! Мне сказали – она комнаты сдает на ночь, только для девиц, мужиков не пускает. Я пришла, она говорит – живи. И денег, курица такая, не спросила! – Данка пожала плечами. – Я ей на картах погадала, короля марьяжного наобещала и денег кучу! А она мне: «Ты красавица, настоящая красавица, ты можешь иметь капитал…» – дала вот эту шаль и туфли и опять ни копейки не спросила, дура! Только зачем-то сказала обязательно к вечеру вернуться. Вроде к ней кто-то в гости должен быть, и она хочет, чтоб я этому гаджо тоже погадала. А что, я пойду! Богатый, должно быть, может, и возьму чего.

– Не она дура, а ты, – с досадой сказал Митро. – Я эту Аделину хорошо знаю. Эх ты, а цыганка еще! Кто же тебе так запросто и шаль, и туфли даст? Чего ей, думаешь, от тебя нужно?

Данка растерянно заморгала, отложила ложку. Кузьме показалось, что Митро очень уж сурово разговаривает с ней, но вмешаться он не посмел.

– И не думай туда возвращаться! – приказал Митро. – Пойдешь с нами.

– А чего мне у вас-то, размедовый? – неожиданно огрызнулась Данка. Глаза ее стали злыми, как у уличной кошки, на скулах по-мужски дернулись желваки. – Мне к своим надо! Сейчас вот доем и тронусь на Крестовскую, мне сказали – там какие-то цыгане стоят. Доеду с ними до Смоленска, а там…

– Да ты не ерепенься, – усмехнулся Митро, – Лучше меня послушай. Зачем тебе в табор? К мужниной родне? До седых волос под телегой пропадать? Дальше будешь по базарам «Валенки» голосить? Гадать?

– Что могу, тем и живу! – огрызнулась Данка. – Между прочим, я лучше всех в таборе пела! А гадать чем плохо? Ты что, изумрудный, сам не цыган, что брезгаешь, или твоя баба другим зарабатывает?

Митро не ответил. Кузьма покосился на него и осторожно спросил:

– А что ты еще петь умеешь?

Данка исподлобья взглянула на него. Неохотно сказала:

– Еще знаю горькую.

– Ну спой.

– А разве тут можно?

– Ничего. Потихоньку.

Данка пожала плечами. Почесала грязный подбородок, сунула в рот последний кусок хлеба и, едва проглотив, вполголоса запела:

Очи гибельны, белена-дурман.

Подойди-взгляни, сокол-атаман,

Разведу тоску, разгоню ее,

Водкой-матушкой разолью ее.

Обнимай меня – разве ты без рук?

Мни-терзай меня, окаянный друг.

Доля горькая, сердце бедное,

Губы жадные, ненаедные.

Краем глаза Кузьма заметил, как один за другим на них оборачиваются люди из-за столиков. Двое мастеровых даже встали и, тихо ступая, подошли ближе. Хозяин за стойкой опустил газету и, подслеповато щурясь, воззрился на цыган. Половые – кто с чайником, кто с подносом, кто с горой тарелок – замирали, оборачиваясь на Данку. А та, увлекшись, забрала еще отчаяннее, до слезы:

Я красивая – да гулящая,

Боль-беда твоя, жизнь пропащая.

Полюбить меня – даром пропадешь,

А убить меня – от тоски помрешь.

«Господи… Господи…» – билось в висках Кузьмы. Подавшись вперед, он смотрел в хмурое лицо Данки, силился поймать взгляд опущенных глаз, вслушивался в гортанный голос. Откуда только она взялась на его голову? И где отыскала эту песню, эти слова? И как поет, проклятая, как забирает!.. Когда Данка умолкла и, подняв глаза, выжидающе взглянула на Митро, Кузьма уже точно знал – женится на ней. Только на ней, и ни на ком больше, пусть Трофимыч хоть царицу приводит…

Вокруг стола столпился весь трактир. Данка встрепенулась, протянула руку и завела:

– Люди добрые, не оставьте своей милостью бедную цыганочку…

Митро нетерпеливо оборвал ее:

– Да замолчи ты! И вы все идите! Чего тут интересного? Спела – и спела!

– Да ты что, морэ, с ума сошел?! – взвилась Данка, когда зрители нехотя отошли от стола. – Сейчас бы они полный стол денег набросали! У меня под эту песню вся Калужская ярмарка ревмя ревела! Одних копеек на два рубля было, а ты…

– Дура… – проворчал Митро. Сунув руку в карман, вынул пятерку. – На, возьми, уймись только.

Глаза Данки загорелись. Но все же она пересилила себя и, закусив губу, отодвинула деньги.

– Мне… нет, не нужно. Мы цыгане…

– Цыга-ане… Где ты эту песню взяла?

– У колодников подслушала. Из Калуги гнали, и мужиков, и баб, а я – за ними, чтоб не сбиться. Вот бабы и пели. Там еще какие-то слова были, еще жальчее, да я позабыла…

Митро в упор посмотрел на нее и поднялся из-за стола.